ВЕЛИКИЙ ДАР СОЗДАТЕЛЯ. ДЕТСКАЯ ЛЮБОВЬ

16

Анастасия начала свой рассказ о ведрусских обрядах, связанных с энергией Любви, с какой-то детской радостью и вдохновением:

— Деяния ведруссов — непрерывное ученье. Великая, весёлая школа бытия осмысленного.

Все праздники ведрусские состязанием ума и ловкости можно назвать. Можно о них сказать, как об уроках мудрых молодым, напоминанье взрослым. Но и работа у ведруссов в дни страдные весело происходила. Работа смыслом наполнялась большим, чем материальные творенья.

Смотри, Владимир, вот сенокосная пора. Прекрасен ясный день. Селенье всё, от мала до велика, на рассвете стремится на луга. Смотри: на двух повозках едет вся семья. Лишь старики одни остались дома, чтоб не скучала живность на усадьбе.

А парубки — хлопцы молодые — едут верхом, лишь хомуты на лошадях да вожжи в их руках длиннющие. На этих лошадях вожжами длинными они будут копны сена подтаскивать к стогам.

Степенные мужики вверх лезвиями косы держат на возах, а рядом жёны их и дети повзрослее с граблями: будут ворошить траву, которую мужчины скосят.

Ещё в повозках дети совсем маленькие тоже едут. Для чего? Да просто так, да ради интереса, чтоб пообщаться, порезвиться, поиграть, за взрослыми понаблюдать.

 

Одеты люди не в лохмотья. Рубашки белые, смотри, в косы у женщин вплетены цветы, и платья с вышивкой. Зачем одеты так, будто на праздник люди едут? Ответ, Владимир, в том, что нет необходимости особой сено им косить. У каждого в поместье есть свои стога. Конечно, про запас неплохо общих несколько стогов иметь.

Но главное, негласное в действии всеобщем — себя в работе показать. К другим украдкой присмотреться, а парубкам, девицам молодым — друг с другом познакомиться за делом. Вот потому на сенокос приходит с радостью молодёжь и из соседних поселений.

Началось — смотри.

Идут степенно в ряду мужчины-косари. И ни один не должен отставать. Их жёны ворошат вчерашнюю траву для сушки и поют. Сухую — в копны собирает молодёжь. Постарше молодые стог сметают.

Вот видишь: стоят на стоге парубки вдвоём, одному восемнадцать лет, двадцать — второму, укладывают сено на стогу, что подают им шесть девиц.

Рубашки сняли парубки. По бронзовым телам струится пот. Но успевать стараются, не поддаваться хохотушкам снизу.

На стоге если двое, внизу должно четыре быть девицы, а их вот шесть, смешливых и шутливых, снизу пытаются сеном забрасывать парней.

Воды попить отец парней к стогу подходит, он быстро ситуацию всю оценил. Пытаются сыновья его вдвоём за шестерыми поспевать. Не спасовать бы им. Внизу проворные, смешливые девицы, невестами, возможно, будут две для сыновей. Воды попил, сынам наверх кричит отец:

— Эй там, сынки, что-то косить мне надоело, может, залезу к вам да помогу? Раз шестеро внизу стоят, а не четверо.

— К чему, отец, — ответил старший, работу не прервав, — мы с братом здесь вдвоём, а разогреться даже не успели.

— А я совсем как будто сплю, — добавил младший, пот со лба украдкою смахнув.

Внизу заметили его движенье хохотушки, и крикнула одна под общий смех:

— Смотри, не вымокни уснувши.

Отец довольный усмехнулся, в строй косарский, вновь выстраивавшийся, встал.

К стогу от луга дальнего шла вереница из четырёх коней, а под уздцы вели коней хлопцы молодые.

Последним самый младший вёл лошадь Радомир. Лет восемь в канун лета исполнилось ему, девятый шёл. Но развит был не по годам мальчик Радомир.

Не только ростом он над сверстниками возвышался, но и науки схватывал быстрей других, удалым в играх был. И здесь, на сенокосе, тем гордился, что получил работу, которую постарше дети делали. Ему от старших никак нельзя было отстать.

Он сам копну старался быстро обвязывать вожжами, и лошадь слушалась его. Хоть и последним шёл в шеренге Радомир, он всё же шёл не отставая.

Чуть-чуть поодаль, у леска, резвилась детвора помладше. Завидев вереницу лошадей и копны, все бросились к ним, чтобы на копнах прокатиться.

Стремглав бежала детвора, и только девочка одна, четыре года ей исполнилось едва, отставала. Все уже к копнам подбежали дети. Она, чтоб путь свой сократить, в отчаянье через болотце напрямик решила побежать. Болотце почти высохло, но кочки ещё большими на нём были. С кочки на кочку прыгала девчушка, совсем почти были рядом лошади, тащившие копны. Но вдруг, пытаясь прыгнуть на очередную кочку, с кочки девчушка сорвалась, а падая, о палку расцарапала коленку да в мутной луже платье запачкала, лицо.

Вскочила. Тут же плюхнулась обратно и громко заревела от обиды.

Последняя копна, проехав рядом, удалялась.

Услышал детский плач степенный Радомир. Остановил коня, пошёл на плач к болотцу. Увидел: девочка испачкалась, в луже сидит, кулачком слёзы растирает по грязному личику и ревёт что есть мочи.

Взял Радомир под мышки девочку, поднял из лужи, поставил на сухое место и спросил:

— Чего ревёшь, малявка, горько так?

Она навзрыд, сквозь плач, стала пояснять:

— Бежала я, бежала, не успевала, а потом упала.

— Уехали все копны, я отстала. На копнах сейчас едут дети все, а я в луже сижу.

— Не все уехали, — ответил Радомир, — остался я, и вот моя копна. Если реветь перестанешь, я на ней тебя прокачу. Да только грязная какая-то ты вся. Да перестань, в конце концов, реветь, оглушишь.

За подол платья девочки взялся Радомир, сухое место платья к носику поднёс, строго сказал:

— А ну, давай, сморкайся.

— От неожиданности девочка ойкнула, ручками быстро прикрыла наготу свою, потом сморкнулась раз-другой и плакать перестала. Радомир отпустил подол её платья, критически осмотрел стоящую перед ним грязную, растрёпанную маленькую девочку и сказал:

— Вообще-то платье ты снимай своё совсем.

— Не буду, — она твёрдо заявила.

— Снимай, я отвернусь. Я платье твоё грязное в озере пополощу, ты тут в траве пока сиди. Рубашку на мою, возьми. Она тебе до пяток достанет, длиннее платья рубашка моя тебе будет.

Радомир полоскал в озере платье маленькой девочки, а она, закутавшись его рубашкой, выглядывала из травы.

 

И вдруг сидящую в траве девочку будто стрелой пронзила страшная мысль. Она вспомнила однажды подслушанные слова дедушки, который бабушке сказал:

Непомерно непотребное деяние в соседнем селении произошло, поднял подол платья у девицы до венчания один негодник.

— Поднял подол и, значит, жизнь сломал девицы, — вздохнула бабушка.

Девочка маленькая решила, что и у неё должно что-то сломаться, раз незнакомый ей парень поднял подол её платья. Она осмотрела свои ручки, ножки, и, хотя все они были в полном порядке, не сломаны, страх не исчез.

Если дедушка и бабушка считают, что при поднятии подола платья что-то ломается, значит, и у неё должно сломаться.

Девочка вскочила с травы и крикнула полоскавшему в озере её платьице Радомиру:

— Ты — непотребный негодник.

Радомир выпрямился, повернулся в сторону стоящей в траве девочки в его рубашке и переспросил:

— Чего ты кричишь опять? Не понял, чего хочешь?

— Я тебе кричу, ты — непотребный негодник. Ты посмел поднять подол платья у девицы до венчания.

— Ты всё у неё переломал.

— Радомир некоторое время смотрел на чумазую девочку, потом захохотал, отсмеявшись, сказал:

— Слышала звон, да не знаешь, откуда он. Да, подымать подол платья до венчания у девицы негоже.

— Но я-то не поднимал подола платья у девицы.

— Поднимал, поднимал, я помню, ты поднимал подол моего платья.

— Твоего поднимал, — согласился Радомир, — но ты ведь не девица.

— Почему я не девица? — удивлённо спросила девочка.

— Потому что у всех девиц на груди выпуклости имеются, а у тебя их нет. У тебя вместо груди девичьей едва заметны два прыщика. Ты, значит, не девица.

— А кто же я? — растерянно спросила девочка.

— Малявка ты ещё пока. И сиди там, в траве, молча, некогда мне с тобой разговаривать.

Он вошёл снова в воду, пополаскал платье, выжал его, аккуратно растелил на траве и позвал девочку.

— Подойди к воде, малявка, тебе умыться надо.

Её покорно подошедшую, притихшую умыл. Сказал:

— Теперь к копне пойдём, прокатишься.

— Платье мне отдай сначала, — тихонько попросила девочка.

— Так оно ж мокрое. Ты в рубашке моей пока оставайся. Я твоё платье с собой возьму, пока мы к стогу добираться будем, оно подсохнет, там и переоденешься.

— Нет, отдавай мне моё платье, — настаивала девочка. — Я его, хоть и мокрое, надену. На мне пусть сохнет.

— На, наряжайся, — платье протянул ей Радомир и к лошади пошёл.

Платье надела быстро девочка. Стремглав догнала Радомира у копны.

— А вот и я, — запыхавшись, она сказала. — Возьми свою рубашку.

— Конечно. Ты — моя напасть. Уже все парни возвращаются, а я с тобой вожусь. Давай залазь наверх.

Он девочке помог забраться на копну сена. Взял за уздечку лошадь, и тронулись они по направлению к стогу сена.

Маленькая девочка в мокром платье сидела на поехавшей плавно копне и ликовала. Она одна, не так, как все, по двое-трое. Одна она сидела на копне. И счастье было на лице, как будто бы богинею вдруг стала.

 

Ох, видели б подружки, как она, не в караване, а одна. Её одну везёт… Взглянула, как ведёт поводом лошадь Радомир, и больше глаз от его спины не отводила. Сердечко детское сильней забилось. По всему телу — теплота. Конечно, понимать девчушка не могла: она влюбилась.

Ах, эта детская любовь! Чистейшая она — подарок Бога. Только зачем приходит рано иногда, тревожит детские сердца? Зачем? Какой в ней, ранней, смысл? Оказывается, великий в ранней любви смысл, ведруссы его знали.

Подъехав к стогу, Радомир к копне вернулся.

— Давай слезай, не бойся, подхвачу.

Он подхватил прыгнувшую на него девчушку, опустил на землю, спросил:

— Ты чья?

— Я из соседнего селенья, я — Любомила. С сестрой в гостях мы, брату помогаем, — ответила она.

— Вот и иди к сестре, — ответил, удаляясь, Радомир. Он даже не повернулся к девочке ни разу.

Она стояла, всё смотрела, как отвязал он вожжи от копны, залез на бочку, на коня вскочил, галопом поскакал за новою копною.

Посмотрите также эти записи

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Книги